Я человек, и этим я трагичен,
и страшно мне порой, что я тряпичен,
как будто в балагане на руке
истории, которая мной вертит
над чьей-то жизнью и над чьей-то смертью,
хотя моя уже невдалеке.
Кто над чужой трагедией вознесся,
наказан будет за надменность носа.
Да кто ты есть? Всех, сущих в мире, тень.
Ты без других трагедий невозможен.
С трагедией чужой будь осторожен,
бестактностью страданья не задень.
В Белфасте был я, кажется, бестактен,
и фотоаппарат я взял некстати,
им по-туристски зренье заменя,
и вот, ругаясь по-английски матом,
за это замахнулся автоматом
прыщавенький солдатик на меня.
Я понимал его. Кому охота
попасть на унизительное фото!
Несчастный мальчик... Не его вина...
Внутри старинной распри христианской
он ждал в пятнистой куртке диверсантской
спиной дрожащей пулю из окна.
Ну что предвидеть или видеть мог он!
Вокруг зеркальны были стекла окон,
как будто смерти пляжные очки,
а из-за них, невидимы, но зрячи,
искали всех, кто верует иначе,
винтовочные тусклые зрачки.
Как этот век прогресса ни прикрасьте,
террор не только где-нибудь в Белфасте.
Грех обижаться, ежели ты жив.
По коридору университета
я шел, ища на столькое ответа,
и вдруг услышал большее, чем взрыв.
Сквозь дверь: «Мороз и солнце – день чудесный»,
потом: «Еще ты дремлешь, друг прелестный...»
Шла лекция о Пушкине среди
всех уличных убийств, и бомб в конвертах,
и динамитом пахнущего ветра,
и страха перед тем, что впереди.
Я человек, и этим я трагичен.
Я человек, и к смерти я привычен.
Не самое трагическое в ней.
На смерть самоубийцы уповают.
Но привыкать к тому, что убивают, –
избави Бог! Привычки нет страшней.
Покуда бомбу кто-нибудь не бросит:
«Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит...»
А где покой? В каких таких лесах?
Не детективный пошленький романчик –
читает по складам ирландский мальчик:
«...и мальчики кровавые в глазах».
Я в щель увидел юную ирландку,
все честно заносившую – в тетрадку.
Ей были трудноваты имена.
Такие, ну как, скажем: «Кюхельбекер»,
но, задержав на миг перо в разбеге,
стеснялась переспрашивать она.
Профессор говорил про декабристов,
разгладив баки на лице бугристом
гладстоновской воинственной красы.
Коснулся он, вниманье накаляя,
Дантеса и Натальи Николавны,
но вдруг взглянул со вздохом на часы.
Я шел с толпой студенческой в Белфасте,
шепча: «...и на обломках самовластья...»
Вокруг террор привычен был, как быт.
Студентки щебетали... Кто осудит
незнание того, что Пушкин будет
на следующей лекции убит?
1976
|