Я делал, что считал нужным, подвергаясь опасности
и на войне, и от зверя, и от воды, и падая с коня.
Из «Поучения» Владимира Мономаха
|
I
Не в Мюнхене и не в Берлине
твоя судьба решалась, век,
а дважды на пустой равнине,
меж трёх не слишком быстрых рек.
Одна пересыхала даже,
но здесь — у Азии самой —
двужильный куст стоял на страже,
как европейский часовой.
Он между Волгой рдел и Доном,
на юге видя тихий Сал,
буран с однообразным звоном
его зубцами потрясал.
Живой, железный, жжёный, жгучий.
свидетель стольких передряг —
он битвы с бронебойной тучей
выстаивал, как сибиряк.
И водопои и стоянки
он красил, нечто было в нём
от славянина и славянки,
идущих в поле снеговом.
Термитная лавина мчала
над ним, и танк его ломал,
но, как бессмертное начало,
он снова кости разминал.
В степи саратовской, холодной
мне нравились его черты,
исполненные благородной,
не жёсткости, а прямоты.
Средь битв, смертей, эвакуаций
хранил он жизнь, как торжество.
Меж нами стало намечаться
не то чтоб сходство, а родство.
Мы тоже без огня и хлеба
с женою трудным шли путём,
и в землю нас давило небо,
а мы, как видите, живём.
II
Горит восток зарёю новой...
Пушкин
|
Об играх небесных пожарищ,
рассыпавших угли вокруг,
один рассказал мне товарищ,
не только товарищ, — и друг.
Представьте себе, над крапивой,
над русско-якутским цветком,
кружится снежок торопливый,
бенгальским подсвечен огнём.
Под блеском пурпурной ледыни
пальба, как в степи молотьба.
На восемь деревьев – пустыня,
на десять погостов — изба.
Не только за нашу свободу,
не только за гордый наш строй
мы волжскую серую воду
отметили красной чертой —
Мы бились за счастье вселенной,
как воинам всем надлежит...
В сияньи зари драгоценной
наш доблестный воин лежит.
С бойцом мы прощались повзводно,
речь сам произнёс генерал,
и сводный оркестр благородно
над ним не Шопена играл —
Вся степь от салютов гремела,
все пушки рыдали навзрыд...
Да, немцы попортили тело —
не знаем, кто нами зарыт.
Но помним: над серо-зелёным,
за снежною пылью горя, —
над степью подобно знамёнам
его осеняла заря.
IV
Опять над полем Куликовым.
Блок
|
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина.
Лермонтов
|
Какая осень! Кострома
в сафьяне, в бирюзе над речкой.
Великорусские дома:
светелка, три окна, крылечко,
красавица грустит на нём,
трепещет горькое сердечко:
всё ждёт вестей... А мы не шлём:
далече Куликово поле,
вёрст триста до Бородина,
а может, и того поболе.
Идёт великая война —
и ожиданье — ваша доля...
Ты Феня — векша русских сёл!
Касатка Катя! Лена-лебедь!
Мамай-то девять орд привёл,
а в свой улус бежит сам-девять.
Да и за то он благодарен...
А утро! Кто б поверить мог;
туман, как терем-теремок;
а в окнах: огурец янтарен,
лук перламутров, розов клён,
а царь-горох почил в порфире,
заботой о войне и мире
необычайно утомлён,
и дремлет черноризец лён.
От нас бежит Наполеон,
с ним вместе двадесять языков,
и прибегут в Париж сам-два.
Плохой погоды не накликав,
исчезла иволга. Трава
в ползучем молоке дымится,
и амарант пылает в нём,
и над свекольным тем огнём
тумана движутся частицы.
Вот будет день! Вот заживём!
Дай в Кострому мне возвратиться —
В нас уродятся сыновья:
Мы рождены не на щите ли,
шеломы — наши колыбели,
мы вскормлены с конца копья,
мы вспоены с меча стального,
известны мужество отцово,
честь материнская твоя.
Земля дерзающих (не дерзких!),
Гы помяни детей своих:
коломенских, белоозерских,
димитровских и костромских,
ростовских, суздальских, можайских,
владимировских и остальных.
Мне яблочек достать бы райских,
тебе послать бы в Кострому!
А небо... прямо не пойму:
лежит хрустальной глыбой синей
в атласном поле. Благодать!
Хозяюшка и героиня,
о чём тебе ещё сказать?
V
Вы не знали его, а он злал вас, он думал о вас!
Кто бы вы ни были, вы нуждаетесь в этом друге.
Анри Барбюс. «Сталин»
|
В Царицыне он с нами был.
Среди отдельных лиц и наций
он наше право подтвердил
народом добрым называться.
Друзья всем племенам и расам —
встречались мы не в первый раз.
В упорство наше, в светлый разум
он верил, то есть верил в нас.
И, веря, направлял пути
людей не слишком терпеливых,
по одному тому счастливых,
что счастье мира впереди...
Сраженье на заре вставало,
водой колодезной плескало
себе в лицо, спешило в дом
за ремешком или ведром,
распоряженье отдавало,
выстраивалось, запрягало,
передвигалось по жнивью,
и осень пятна продвигала
в степи, у мира на краю.
И плыл рассвет в том направлеиьи,
куда стремилось наступленье
рабочих наших и крестьян.
И Дон был битвой осиян.
И всё, что низкой прозой было,
всей прозой, — без высоких слов
уже в историю входило,
то есть в поэзию веков.
?
|