1Пусть по-топорному неровна И не застругана строка, Пусть неотесанные бревна Лежат обвязкою стиха, – Тепла изба моих зимовок – Одноэтажный небоскреб, Сундук неношеных обновок, Глубоко спрятанный в сугроб, Где не чужим заемным светом, А жарким углем рдеет печь, Где не сдержать ничьим запретам Разгорячившуюся речь. 2И я, и ты, и встречный каждый На сердце песню бережет. А жизнь с такою жадной жаждой Освобожденья песни ждет. Та песня петь не перестала, Не потонула в вое вьюг, И струнный звон сквозь звон металла Такой же чистый сеет звук. На чьем пиру ее похмелье? Каким вином она пьяна? На новоселье в подземелье Она тайком приведена. А может быть, всего уместней Во избежание стыда И не расспрашивать о песне, И не искать ее следа. 3Я много лет дробил каменья Не гневным ямбом, а кайлом. Я жил позором преступленья И вечной правды торжеством. Пусть не душой в заветной лире – Я телом тленья убегу В моей нетопленой квартире, На обжигающем снегу. Где над моим бессмертным телом, Что на руках несла зима, Металась вьюга в платье белом, Уже сошедшая с ума, Как деревенская кликуша, Которой вовсе невдомек, Что здесь хоронят раньше душу, Сажая тело под замок. Моя давнишняя подруга Меня не чтит за мертвеца. Она поет и пляшет – вьюга, Поет и пляшет без конца. 4Не для анютиных ли глазок, Не для лобастых ли камней Я сочинил немало сказок По образцу Четьи-Миней? Но все, что я шептал сердечно Деревьям, скалам и реке, Все, что звучало безупречно На этом горном языке, – Псалмы, элегии и оды, Что я для них слагать привык, Не поддаются переводу На человеческий язык. Так в чем решенье той задачи, Оно совсем не в пустяках. В том, чтоб тетрадь тряслась от плача В любых натруженных руках. И чтоб любитель просвещенья, Знаток глазастого стиха, Ценил узорное тисненье Зеленой кожи лопуха. И чтоб лицо бросала в краску От возмущенья и стыда Земная горечь русской сказки Среди беспамятного льда. 5Весною все кричало, пело, Река гремела возле скал, И торопливо, неумело В подлеске ландыш зацветал. Но день за днем одно ненастье, И редкий, жгучий солнца луч Как ослепительное счастье Порой выглядывал из туч. За эти солнечные нити Цветок цеплялся как слепой И лез туда в поток событий, Готовый жертвовать собой. И кое-как листы расправя, И солнцу выйдя на поклон, О славе думать был не вправе, О слове вольном думал он. 6Так где же песня в самом деле? Немало стоило труда, Чтоб разметать слова в метели, Их завалить кусками льда. Но песня петь не перестала Про чью-то боль, про чью-то честь. У ней и мужества достало Мученья славе предпочесть. Она звучит в едином хоре Зверей, растений, облаков. Ей вторит Берингово море – Стихия вовсе не стихов. И на ветру скрипят ворота Раскрепощенных городов, И песня выйдет из болота И доберется до садов. Пусть сапоги в грязи и глине, Она уверенно идет. И рот ее в лесной малине, Сведенный судорогой рот. Она оранжевою пылью Покрыта с ног до головы, Она стоит таежной былью Перед заставами Москвы. Она свои расскажет сказки, Она такое пропоет, Что без профессорской указки Едва ли школьник разберет. И ей не нужно хрестоматий – Ей нужны уши и сердца И тот, дрожащий над кроватью, Огонь лучинного светца, Чтоб в рукописной смутной строчке Открыть укрывшуюся суть И не искать ближайшей точки, А – до рассвета не уснуть. ?
|