Забыты кумиры. Разрушены храмы.
Земля вся тоскует о новом Иуде.
По-моему, все воспитатели – хамы,
По-моему, все осужденные – судьи...

Контрасты извечны. Бетховены – глухи,
Столбы, окопавшись, стоят при дороге.
По-моему, все добродетели – шлюхи,
Все трусы – герои, все грешники – боги.

Меня научил всему этому стронций,
Меня облучил, заразил этим – атом;
Границы условны: не пятна на солнце,
А солнце на пятнах – сейчас и когда-то!

Как в строчках Вийона, вся верность – в измене,
Какой-нибудь Ротшильд беднее, чем нищий.
Я знаю, что солнце построили тени,
Как нас тени умерших сделали чище.

И ночь – это только незримое утро,
И стих мой скрывается в уличном шуме,
И все, что на свете действительно мудро,
Так это, по-моему, только безумье.

Безумье в любом твоем взгляде и шаге,
Безумье в мечтах и безумье в быту...
Свихнувшихся глаз голубые овраги
Влюбленному глазу видны за версту.

И грешную песню поют облака мне,
И я тороплюсь, спотыкаясь о звезды,
А в небе – деревья и спелые камни:
Весь мир опрокинут, весь мир неопознан.

И пахнут предчувствием праздника тучи,
И каркает ворон, и слышится глас:
«Чем хуже, тем лучше, чем хуже, тем лучше!»
Ах, ворон, ты ворону выклюешь глаз!

Ложится позором любая награда...
В подполье слезы моей прячется смех.
И всё получается так, как не надо,
И черный, как лилия, падает снег.
1974